Форма: рассказ
Теги: демоны и одержимость, детская онкология, психологическая драма, договор с потусторонним, трагедия, мистический триллер, клуб/организация, боди-хоррор, курение, насилие, предопределение и родовое проклятие, нелинейное повествование
Ссылка на рассказ: https://author.today/work/618833
https://tl.rulate.ru/book/206426
Сап, двач. На вашу оценку, господа! Произведение начиналось как небольшая заметка во время зимнего отдыха. Сейчас в процессе создания ещё нескольких историй в рамках данной вселенной, которые хочу облачить в цикл. Так что, полагаю, некая недосказанность в деталях — намеренная. Ну и да, я осознанно не использую ИИ, вырвиглазные, яркие «пожалуйста, только обратите на меня внимание» обложки, ибо это преступление против прекрасного. Stay tuned ᗜ⩊ᗜ
Ну и ниже также постараюсь залить рассказ в тред
— Медальон, — монотонно сказала одна фигура.
— Портсигар, — нудно добавила вторая.
— Медальон? Бог с ним, — они верили, что Кир не доставит хлопот.
Фигура отпустила рельефный медальон в виде фарфоровых ангельских крылышек, который болтался на тонкой серебряной цепочке, и тот провалился в тёмную бездну кармана, вернувшись в Кирову обитель.
Высокий черноволосый молодой мужчина медленно ступал по залу, чёткие шаги его лакированных туфель отдавали противным звонким цоканьем, разносясь в разные уголки кофейни, ударяясь о стёкла и в конечном итоге достигая ушей. Широкий костюм-тройка давил на окружение, явно выделяясь в хаосе кофейни: чёрный пиджак в тонкую полоску и тёмно-красный широкий галстук. Он двигался спокойно, плавно, без страха, как водомерка, шагающая по водной глади. Где-то там сидел он, тот самый, через три стола от входа, аккурат напротив стойки бариста.
— Кир! Брат! Что ты здесь делаешь? — горделиво вскликнул сидящий за столом юный парень, попивая кофе из глянцевой керамической чашки.
Парень был моложе Кира более чем на десяток лет, излучал пугающую для таких обстоятельств незатейливость. Лицо юноши на первый взгляд казалось светлым из-за его неестественно бледного оттенка кожи, но при внимательном рассмотрении покрывалось множественными царапинками и неглубокими ранками. Бледные вены проглядывались сквозь тонкую кожицу на лбу парнишки.
— Пришёл тебя убить, — стойко прошептал Кир.
Старший осмотрел своего брата с прищуром, свойственным лишь человеку, обладающему исключительным хладнокровием. Взглядом дикого волка, рассматривающего израненного ягнёнка. Его острые черты лица, эмоциональная холодность и отстранённость контрастировали на фоне игривого Альберта. И правда, в Кире чувствовалось нечто зловещее. Эмоциональный прилив, заставляющий бояться каждого его следующего действия и ожидать удара в неожиданный момент. Но в то же время во всём этом холоде на мгновение проблёскивалась усталость и глубокая разочарованность, во всей мере отражавшая текущее положение вещей в душе Кира.
— И ты, Альберт, наверное, спросишь: «А за что меня убивать?» — его голос болезненно дрогнул.
— А за что меня убивать? — игриво вопросил Альберт и развёл руками в стороны. — Я всех их спас.
— Потому что ты ни черта не понимаешь, ты не понимаешь, что ты натворил. Ты полностью убеждён, что ты сделал правильное дело. Это самое пугающее. Твой разум отравлен, — Кир не торопился садиться за стол к брату и продолжал глазеть на него. — И от отравы этой нет противоядия, брат. Это не ты, Альберт. Всегда понятно по взгляду, это всё твои глаза. Всегда понятно.
— Любой хочет жить… — он дергано стал вытаскивать сигарету из пачки. — Даже такой, как ты, а я уж тем более! — он рассмеялся.
Промеж острых костяшек пальцев он держал сигарету, которой указал на Кира. Под поднятой рукой Альберта, у рёбер, блестело ещё свежее багровое пятно крови.
— И поверь мне, когда прижмёт, то любой бы поступил на моём месте правильно. Как я, — Альберт выдержал паузу. — И знаешь, брат, только сейчас я понял — это моё первое верное решение за всю мою жизнь, твою мать!
— Ранен? — Кир повёл головой.
Стоя в двух метрах от стола, он разглядел кровь на теле брата.
— Пустяки. Не переживай, через десять минут как новенький буду.
Рваные раны на его теле заметно стали уменьшаться, они больше не кровоточили. Порезы на лице стали едва заметны. Изумлённый старший брат не стал подавать виду.
Альберт дымил в больничной хлопковой пижаме вальяжно раскинувшись на диванчике. Белая пижама с цветочным рисунком на голое тело. Розовые лилии украшали лёгкую хлопковую ткань, маленькие пуговицы по длине, а у воротника два болтающихся шнурочка, которые Альберт раз за разом дёргано заправлял внутрь. Но вскоре они, как назло, снова лезли наружу. Напротив брата, уперевшись локтями на стол напряжённо присел Кир. Он долго разглядывал прикид младшего.
— Какая была, такую и дали! — не выдержал младший.
— Да я же ничего не говорил… — сказал старший.
— Ага! Точно же подумал, почему я это в женской пижаме сижу? — он вытаращился своими голубыми глазами.
— Подумал, — спокойно ответил Кир.
В ответ брат лишь только недовольно фыркнул.
Младший просунул пальцы сквозь рваную дырку рубахи, и стал копошиться в рёберной ране. Ему не было больно в привычном понимании этого слова, он испытывал дискомфорт, похожий на то, что обычно испытывают люди, уронившие пульт за диван. Чувство, с которым, конечно, можно побороться, но лучше закончить это как можно скорее. Одновременно на стол приземлились два предмета: сжатая пуля и портсигар Кира. Старший уверенным движением достал самокрутку из портсигара и не смог себе отказать в желании закурить. Аура младшего брата постепенно отравляла окружение, но не Кира.
— Ты же не куришь, — игриво возразил Альберт.
— Только когда пью кофе и…
— …и в особых случаях! — Альберт и Кир произнесли в унисон.
Альберт рассмеялся. Кир — нет.
— Как думаешь, особый случай уже наступил? — младший повёл уголком своего рта, застыв в едкой улыбочке.
Кир осознанно проигнорировал вопрос, он был занят осмотром пустого помещения кофейни, крутя головой по сторонам, стараясь как можно тщательнее изучить обстановку.
— Тебе тут не нравится? Можем пойти в другое место, там через дорогу есть «Весёлый пекарь», как раз найдешь что-нибудь в своём вкусе. Ты же любишь пирог, морковный. А? Пирог — это же всегда здорово. Пирог — это праздник! Помнишь, как мама готовила морковный пирог…
— Заткнись! Сколько можно слушать твой бред? — не выдержал и ударил кулаком по столу старший, прервав издёвки Альберта.
— Хватит играться со мной, Альберт. Ты знаешь, что ты сделал, сучёныш. И перестань уже курить! Вы всегда столько курите…
Кир отстранился. Он испугался, что проявил излишние эмоции и дал слабину. Последние годы его не учили такому. Однако Кир быстро сумел взять себя в руки. Он гладил по эпоксидному столу ладонью и выравнивал дыхание.
— Тс-с-с. Принесите моему брату морковного пирога и кофе! А то сегодня он не в настроении, — Альберт тотчас махнул рукой. — Девочка, не заставляй меня… — он слегка приподнялся, но тут же плюхнулся обратно на кожаный диван.
Из-за стойки бариста напуганным зверьком выглянула девушка. Её хрупкое худощавое тело тряслось от страха. Взъерошенные чёрные волосы колошились при каждом нервном действии. Малюсенькие овальные очки в роговой оправе на горбатом носике, коричневый фартук с развязанными тесёмками, покосившаяся кепка без козырька. Воплощение страха и неловкости. Она запнулась и тут же вскочила. Стакан. Термос с фильтр-кофе.
«Всё просто», — подумала она. «Только термос и стакан. Стакан и термос…» Потными ладошками она крепко схватила стакан и налила кофе до краёв. Три раза девушка шоркала лопаткой, стараясь достать морковный пирог. Все три раза кусок переворачивался с одного бока на другой, вымазывая помадкой полки холодильника. «Я не хочу умирать, пожалуйста, пожалуйста. Достанься же ты, твою мать!» — молила она в глубине своего сознания. Она своими глазами видела, что случилось с силуэтами, стоящими у двери. Они потеряли волю, потеряли идентичность и теперь подчинялись мальчишке в рваной рубахе. Девушка боялась повторить их участь. Морковное лакомство ещё долго сопротивлялось, но всё же сдалось под грубым натиском.
Не произнеся ни слова, подойдя кротко и незаметно, девушка оставила бумажный стаканчик с горячим кофе и кусок изуродованного морковного пирога на белой тарелке напротив Кира. Маленькая карамельная морковка вершила кусочек.
— Благодарю, — он украдкой оглянул её.
Киру важно было не терять контроль над ситуацией и держать фокус на Альберте.
Отходя, она старалась успокоить себя, буквально удерживая свои руки от неуёмного тремора. Она удерживала себя от того, чтобы не смотреть на Альберта. Девушке становилось неестественно противно, но она всё никак не могла объяснить это чувство. Волны тошноты подступали только при одном взгляде на мальчишку, а мысли сбивались в комки и разум волокло туманом. Она не могла до конца понять, в ком была проблема. В ней или же в этом мальчишке? «Конечно же, проблема в пацане! Его взгляд… Боже, я так не хочу никогда смотреть ему в глаза. Меня вывернет».
— Ну что, братец, у тебя всё есть! Пирог и кофе. Этого достаточно, чтобы полюбить меня? Или может тебе ещё что-нибудь принести, чтобы ты наконец-то меня признал? Когда ты уходил из дома оставив ещё живую, но чудовищно больную мать, она уже не могла готовить тебе пироги. Может это стало причиной? И этот человек ещё смеет меня осуждать, — мальчишка грозно улыбнулся и потушил сигаретный бычок, продавив его в помадку морковного пирога.
— Альберт…
Отступая, растерянная бариста наступила на валяющийся на полу пульт от телевизора. Пластик треснул, кнопки прожались, телевизор едко закричал.
«…более сотни столбов света разгорелись в районе…» — они все втроём обернулись на телевизор, покосившийся на кронштейне в углу, и в мгновение перевели взгляд на окна. Только две фигуры игнорировали телевизор. Девушка в страхе отскочила за стойку и спряталась.
«Множественные вспышки, превратившиеся в столбы света, появились считанные мгновения назад на месте происшествия. На данный момент трудно установить, чем было вызвано появление света. Мы продолжаем следить за ситуацией…»
Свет озарил блёклый город.
В этот момент Бес наклонился к Альберту и прошептал:
— Ты всё равно умрёшь. Как бы ты ни старался — умрёшь, умрёшь, умрёшь! Но перед этим тебе понадобятся силы, не так ли?
«Да какая уже теперь разница?» — мысленно ему ответил Альберт.
— Быстро! Закрыть шторы! — приказал Альберт двум фигурам.
Две фигуры-болванчика тотчас ринулись к занавескам.
Детский корпус стоял особняком от взрослого, слегка на периферии, ближе к лесному массиву. Со взрослым их соединял только надземный туннель. Четырёхместная палата была занята одним человеком. Альберт лежал в одиночестве, сегодня на утреннем обходе ему принесли розовую пижаму. Санитарка твердила, что пижама вовсе не розового цвета, а лососёвого. Молодой человек наотрез же отказывался принимать это утверждение, но вынужден был с печальным видом натягивать пижаму на себя. Раздосадованный, он глядел в окно и считал стайки осенних птичек выводя их силуэты на пыльном подоконнике.
— Раз птичка, два птичка… — шептал он тоскливо.
Все ребята, с кем он успел завести знакомство, все до единого, оставили Альберта в тихом одиночестве. Переменив за полгода больше двенадцати соседей по палате, Альберт знал, что заводить друзей здесь — не только болезненно, но и бессмысленно. Кого-то переводили в другую палату, к кому-то же притопывал священник. Высокий старый мужик в рясе, противный, с бородавкой над губой. В дни явления священника всё начинало благоухать терпким ладаном. Но Альберт не любил, когда приходит священник, это всегда пророчило плохие известия, а запах ладана противно щекотал его нос, да так, что голова начинала ходить кругом. В «ладанные» дни Альберт ежеминутно думал о смерти, и ему становилось так паршиво, как никогда. За полгода из его палаты не был отправлен домой никто.
«Тоска пропитывала всё в этой дыре», — из закромов души Альберта доносился внутренний голос. Ему хотелось заплакать, но он не дал себе этого сделать. Тишину же прервал скрип кушетки у двери. В комнату стали закатывать девушку. Оказалось, что это скрипело прокручивающееся колесико, оно суматошно вертелось в разные стороны, пока кушетка не затормозила, издав финальный лязг. Кушетку зафиксировали рядом с Альбертом. Он удивлённо повернул голову на девушку. Она дала себе время, села и выправилась. Альберт в полной мере смог окинуть её оценивающим взглядом. Прикинув, он пришёл к выводу, что они, стало быть, одного возраста. Светлое отросшее каре ниспадало до её плеч, разливаясь золотистым потоком. Загадочная девушка ещё не испытала на себе ужасы химиотерапии, ясный взгляд и утончённый образ притягивал его внимание. Она почти что сияла, и ничего не выдавало в ней болезнь, если бы только не синяки под её голубыми глазами. Да и то, эти синяки казались такими милыми для пацанёнка Альберта, что виделись ему двумя голубоватыми озерцами.
— Привет. А у нас пижамы одинаковые! — она улыбнулась потрескавшимися губами.
Розовая больничная пижама на ней смотрелась намного органичнее, чем на нём. «Хотя кому вообще может быть к лицу больничная одежда?» — подумал Альберт.
— Ты мне? — Альберт пялился на девушку, ещё не до конца понимая, что происходит.
Мальчишка ещё секунд пять находился в глубокой прострации.
— А кому же ещё, дурашка? Здесь же больше никого нет.
— Почему ты не в женском отделении? — он удивлённо продолжал разглядывать её.
— Я тут совсем ненадолго, пока не освободится место в другой палате. Те тётки сказали так. Я Лера. Рак яичников. А у тебя рак лёгких, ведь так?
— Альберт. Да, рак лёгких... — он опешил. — А откуда ты узнала…?
Она лишь улыбнулась ещё шире, слегка наклонив свою голову.
— Слушай, а расскажи мне, о чём ты мечтал? — Лера задала этот вопрос буднично, без капли эмоций в своем голосе.
— Что, прости?
— О чём ты мечтал, прежде чем умереть? — она улыбнулась.
— В каком это ещё смысле? — он повёл бровью. — Что это значит? Как видишь, я не умер, — он показательно оттянул кожу на руке. — Я не понимаю… — издав нервный смешок, он почесал затылок.
— Если подумать, то мы здесь все мертвецы. Но даже если тебе не нравится это определение, то так или иначе ты всё равно скоро умрёшь. Я это вижу, — Лера нежно ткнула его в нос, и кушетка визгнула вновь. — В этой части корпуса не от хорошей жизни лежат. Интенсивная терапия. Мало кто живым выходит отсюда. Вероятность смерти почти восемьдесят процентов, рецидива — ничуть не меньше. Только вспомни, скольких соседей по палате ты здесь потерял?
— Хватит умничать! Ты что совсем рехнулась, сумасшедшая? — он стал повышать голос. — У меня всё хорошо. Всё просто отлично! Если у тебя желание умереть пораньше — оставь его при себе, ладно?
Альберт, стало быть, начал отворачиваться, как Лера с ещё большим напором повторила свой вопрос:
— Ну так, о чем же ты мечтал? Ну расскажи! Я же знаю, что здесь мало с кем доводится пообщаться. Скольких соседей ты уже сменил! Скажешь, о чем мечтал ты, потом расскажу я. — вторила она, приблизившись к нему.
Её кушетка вновь жалобно проскрипела.
— Я… Мечтал…? — Альберт замялся, — Мечтал… — В больнице в последнее время мало с кем можно было поговорить по душам. Лера оказалась права.
Но тут Альберт осознал — он никогда не позволял себе даже думать о подобном. Он потерял свою мать, а через год вовсе попал в больницу. Трагедия за трагедией. В этой веренице боли Альберт истратил не только себя, но и самое важное для молодого парня — искреннее стремление к мечтанию. Только какие-то отрывки из раннего детства всплывали перед глазами, неясные образы, призраки прошлого, отпечатавшиеся в изнанке.
— Ладно, так уж и быть… Но только если перестанешь говорить, что я умру!
Лера развела руками и высунула язык.
— Это так тяжело, знаешь. Говорить о том, о чем никогда не говорил вслух. Но так или иначе, чего уж скрывать… — Альберт глубоко вздохнул. — За полгода до своего семнадцатилетия я попал сюда и только тогда понял, что в моменты, когда доходило до мыслей о мечтах, каждый раз мелькали только помехи. Пустота. Всегда плыл по течению, как говорят. Мне и мама всегда говорила: «Только не будь как все, не плыви по течению!». Но в один из первых дней нахождения здесь я проснулся рано утром от того, что одному парню стало плохо из-за химиотерапии. Заблевал тут всё, да так, что запах стоял просто невыносимый, а уснуть уже не мог, воняло ужасно, — он тыкнул пальцем в угол, где стояла пустая койка. — Ну я и понял — я совсем один. У меня нет никого и больше не предвидеться. Мне стало так страшно, ты бы знала, от этого невыносимого чувства одиночества. Я тотчас стал всё перебирать в голове, вспоминать. Пришлось долго находиться наедине со своими мыслями, и в тот момент я на мгновение позволил себе подумать, чего же я хотел на самом деле. Я вспомнил о своих друзьях со школы, о том, как мы собирались в одной кофейне после уроков, той, что была недалеко. Обычно по средам, после тяжелых уроков алгебры. Веселились, мечтали, ругали училок, ссорились, ну ты знаешь. Иногда прогуливали там уроки. Всё как обычно, — он придержал дыхание.
Она слушала его с маниакальным любопытством, складывалось впечатление, словно Лере было впервой слушать о жизни подростка.
Мальчишке хотелось всё сильнее курить, даже несмотря на свою болезнь. Но нечто тянуло его душу и подталкивало. Он выдохнул, проглотил большой комок слюны и продолжил:
— Даже сейчас помню, остановились на восьмом параграфе — тригонометрия — это было последнее занятие, на котором я присутствовал. И, кажется, тогда, сидя с ребятами, я был по-настоящему счастлив. Друзья действительно помогли мне справиться с одиночеством из-за потери мамы. Я понял, что хотел бы ещё раз сходить в туда, в то место, где я последний раз чувствовал себя человеком. По сей день перед глазами всплывает картина. Порой я думаю, это место единственное, что сможет подарить мне счастье сейчас…
Альберту было не до свиданий, когда заболела его мать, он был вынужден изолироваться и ухаживать за ней. Но особым его желанием являлась острая нужда в близости. В школе он был закрыт из-за маминой болезни. Альберт с печалью осознавал, что он упустил своё отрочество, а взрослая жизнь теперь — несбыточная надежда. Но всё это осталось глубоко внутри, нерассказанной, запрятанной историей, как варежкой, засунутой в карман пуховика его любимой матерью.
Альберт заплакал. Он не стал прятать слёзы. Он больше не стыдился.
— И где же твои друзья? Куда подевались? Бросили? — говорила Лера с напором.
Эмоции большими скачками стремились ввысь.
— Не знаю… Раньше они приходили сюда часто, но с каждым новым месяцем, проведенным в больнице, их посещения становились реже и реже... — слезы уже растекались ручейками по его лицу. — Сначала мама, потом брат, потом друзья… Ненавижу! Ненавижу их всех!
Осенних птичек за окном стала разгонять стая седых псов. Облюбовавшие скамейку птицы тотчас, ведомые страхом, стали разлетаться по сторонам.
— А где же твой брат? Неужели никого не осталось?
— Он ушёл вскоре, как мама заболела…
Но одну осеннюю птичку, молодую и беззащитную, ухватил клыками самый старый пёс. Она дёргала и махала крылышками в надежде вырваться. «Спасения нет!» — подумал старый пёс, вожак стаи.
«Я всегда был таким? Разве я заслужил одиночество?» — Альберт подумал, лишь его губы беззвучно повторили слова.
— Не заслужил, — пригрела она Альберта, произнеся слова вслух.
Птичка издала гортанный писк в надежде позвать хоть кого-нибудь на помощь. Зверь сомкнул клыки и переломил ей хребет. Собачьи желваки стали ходить свирепо, зубы перемалывали плоть и кости в единую массу.
— Бедный Альберт, какой же ты хороший, добрая душа. Ты хочешь, чтобы твои желания исполнились? Ответь мне, Альберт.
Альберту стало казаться, будто Лера читала его мысли. Он давно не чувствовал себя таким нужным, столь понятым. Теперь она стала единственным близким человеком для него. Возможно, у мальчишки никогда и не было близких людей, но теперь он обрёл первого, как он думал, близкого человека. Он, захлёбываясь слезами, кивнул головой.
— Я обещала тебе рассказать взамен, о чём мечтала я. Я всегда хотела исполнить чью-нибудь мечту, Альберт! Я могу облегчить твои страдания, если мы заключим с тобой договор. Я сделаю тебя счастливым, а взамен ты спасёшь сотню душ ради моего имени, идёт?
Мальчишка вновь покивал.
— Дотронься до меня, — строго сказала Лера.
— Дотронуться?
— Дотронься. Это будет наш с тобой договор.
Собачий вождь прокусил череп птички, и вспененная кровь наполнила его рот. Птичка больше не думала брыкаться, птички больше не существовало. Память о ней была навсегда стёрта клыками седой собаки. Крик не был услышан. На помощь никто не явился. Стая сородичей улетела вдаль.
Альберт кротко дотронулся до руки девушки. Она же стремительно приблизилась к нему. Лера, перевалившись через кушетку, ухватила его за тесёмки пижамы, и их губы встретились в поцелуе.
«Кажется, теперь я счастлив?», — мальчишка задумался, и тотчас всё захватило тёплое чувство внутри.
— Ты сделаешь, как нужно, ведь так? Помни про наш договор, Альберт, — она держала его за лицо бледными ручками и вытирала слезы под его глазами.
— Да. Я обещаю, я обещаю…
Лера прижала его к себе и долго не отпускала…
Когда Альберт бежал по больничным коридорам, санитарки ещё слушали радио. Они ворчали о чём-то своём и смеялись. Шутили и, проглатывая горячий каркаде, гоготали во весь голос. В их мире не существовало той трагедии, которую переживали молодые пациенты больницы. Окружающая их работа — скучная пустыня обыденности. Противная обыденность таилась в каждом запахе медикаментов, шуршании свежих простыней, болезненных криках на ночных дежурствах.
Всё переменилось. Мальчишка стал сам не свой. Не было больше одиночества, больше не было той привычной усталости и тошноты. Он уже знал, куда он идёт, он уже знал, что он сделает. Был только проторенный путь. Путь босиком через дряхлые помещения, устланные пожелтевшей плиткой. Он бежал вприсядку, перебегая от одного угла к другому, чтобы не попасться никому на глаза.
Путь складывался удачно. Незримая сила вела Альберта правильной дорогой. Его словно тянули за невидимые лямки. Коридор за коридором, лестница за лестницей, и никто так и не попался ему на пути. Пробежав гуськом больничный корпус, он оказался в технической секции. «Туда надо…» — его направляли.
Перед ним предстала старая кухня, точнее, лишь только её опечатанные двери. На этой кухне уже давно ничего не готовили, по крайней мере, в первый больничный день Альберта она уже не работала. Ребята рассказывали, что якобы пищеблок закрыли из-за некой «антисанитарной проблемы» в результате проверки. Но одно не вызывало сомнений — еду на тележках привозили из взрослого отделения по тому самому надземному туннелю. Немногочисленные старички сетовали, что раньше еда была вкуснее, но Альберт, пожалуй, мог сравнить больничную еду только с маминой.
Долго не раздумывая, Альберт костлявым кулаком, вершившим худощавую руку, поразил стекло в двери. Осколки разлетелись, оставшиеся в раме куски исполосовали его ладонь. Капельки крови расплылись по плитке, но мальчишку уже это ничуть не беспокоило. Не было боли, не было лишних мыслей, он даже не изменился в лице. Отворив уже изрядно проржавевшие двери, он оказался в мрачной комнате. Мусор по углам, перевёрнутые стулья, местами вывернутые розетки. Вдали попискивала крысиная семья. Они, едва зачуяв ходьбу Альберта, разбежались в страхе, подняв за собой тёмное облако пыли.
Жёлтой змеёй извивалась газовая труба, привинченная к стене. Один конец уходил вниз, другой соединялся с несколькими старыми кухонными плитами, котлами и духовыми шкафами. Запечатывая кухню, никто не удосужился забрать с собой утварь. Альберт едко ухмыльнулся, он понимал, как ему повезло. Тотчас взяв первый попавшийся нож, он отрезал резиновый шланг, ведущий к плите. Аналогично поступив с котлами и духовками. Противный, тошнотворный, вонючий запах резанул ноздри. Отрезанные гофры извивались, шипели и свистели. Газ нескончаемым потоком заполонял кухню, а затем стал перетекать в смежные помещения.
Отбросив нож и выбежав из пищеблока, он просвистел на нижние этажи по лестничным пролётам. Бежал и старался не поскользнуться на свежевымытых полах, и выбирая оптимальную скорость передвижения, лавировал из стороны в сторону. Как вдруг голос со стороны заставил его остановиться:
— Молодой человек!
Альберт обернулся. Взрослая тётя санитарка оглядела мальчишку.
— Куда без тапок? Почему босиком? — она удивлённо спросила, ведь не часто увидишь паренька, шатающегося босиком в пижаме.
Она уже было начала думать, что паренёк, может, просто не отошёл от медикаментов, да и по глупости забрёл на нижний этаж. А может, просто заблудился, когда искал уборную. Всякое может случиться, ведь место не из приятных. Но думала она так недолго. Оставались считанные мгновения,до того, как санитарка заметит кровь на руке Альберта.
— Я… э-э-э… — нечто невнятное пробубнил Альберт.
— Прикончи её! Я тебе говорю, прикончи же её! — Бес настаивал.
«Я не могу, Лера. Она не виновата. Не заставляй меня…» — ответил Бесу мальчишка.
— Что у тебя с рукой, мальчик? — санитарка растерянно спросила писклявым голоском.
— Дмитрич! — она крикнула охраннику, который отдыхал у выхода из больницы. — Тут у мальчишки вся рука изрезана, иди-ка сюда. Влетел что ли куда, паренёк? Я же говорила ставить им знак, шо полы вымыты! А они не ставят, сколько ни скажи, понимаешь? Им всё равно, ну попросту плевать. Прости господи…
Она вышла из темноты и натянула очки, которые висели на шее, скреплённые цепочкой. Она остепенилась, прищурилась. Охранник, потягиваясь и кряхтя выглянул, из-за угла своей коморки.
— На что напоролся, а? — вторила она, но говорила она уже намного напряженнее, чем в первый раз.
Морщинистое лицо женщины застыло в гримасе сожаления. Её глазёнки бегали туда-сюда, совершая кульбиты вокруг Альберта. Она хотела уже дотронуться до его руки, так близко она подошла, как мальчишка заговорил:
— Люди такие жалкие существа, — сказал бес вместо Альберта.
Женщину схватила неосязаемая сила и потянула в сторону стены. Она даже не успела крикнуть, как её сковала непреодолимая сила. Она чувствовала боль. Боль неестественную, непереносимую и не похожую ни на что. Боль искусственная, не природного характера. И власть Альберта над санитаркой походила на пытку. Охранник стоял неподвижно, ещё не отошедший от дрёмы, он наблюдал за происходящим. Слегка поодаль от охранника ступал усатый полицейский, который пришёл снять записи с камер, ведь совсем не так давно рядом с больницей украли прицеп. Земля шипела, а газ заполонял собой палату за палатой.
— П-п-прости, — мальчишка прошипел сквозь боль теряя последние капли воли.
Санитарке не было отведено судьбой долго мучиться. Давление на её тело оказалось столь высоко, что сила переломила ей позвоночник. Тело естественно согнулось углом. И далее, как по цепной реакции, каждая кость трескалась, надламывалась, в последний раз отдавая импульсы нервной системе. Агония продолжалась несколько секунд, ровно до того момента, как женщина не обмякла, оставив под собой лужу крови вперемешку со спинномозговой жидкостью и кусочками раздробленных костей. Альберт пялился на этот кисель. На искалеченном теле, на том месте, что когда-то было шеей, всё ещё висела цепочка с очками. Дмитрич и полицейский с ошеломлением смотрели на мальчика в розовой пижамке, никто из них еще не мог до конца осознать произошедшее.
Альберт почувствовал, что некто стал целиться в его правый бок. Полицейский выхватил пистолет, но, ведомый страхом, забыл снять предохранитель. Сержант дергался и копошился, стараясь зацепить толстыми пальцами крючок предохранителя. Неумело крутил чёрный пистолетик с коричневой рукояткой, чтобы наконец-то со свистом пустить пулю мальчишке промеж рёбер. Где-то поодаль охранник прятался за полицейским, жмурясь от звуков выстрелов. Остальные пули пролетели мимо, и обойма опустела. Полицейскому было не только сложно, но и страшно стрелять в ребёнка. Он всё ещё крутил в голове, что, когда наступит время разбирательств, он не сможет объяснить убийство мальчишки. Пока он договаривался со своей совестью, тотчас сила, которая мучила женщину, сковала своими тисками полицейского и охранника. Охранник умер почти-что мгновенно, почти-что безболезненно. А вот полицейского подняло аж до потолка. Сила удерживала его у свисающей штукатурки, сжимая всё сильнее. Альберт продолжал держать его у потолка, с каждой секундой всё сильнее сжимая его нутро с адским рвением.
Из нагрудного кармана сержанта выпала белёсая пачка сигарет. «Курение вредит вашему здоровью» — стандартная надпись на полпачки. Внутри блестела большая серебренная зажигалка с инициалами мента. Альберт уселся на холодный и ещё влажный, пахнущий хлоркой пол фойе и, отчеркнув крышкой зажигалки, поджёг сигарету. «Странно. Нет взрыва. Очень странно. Видимо, ещё не время…» — подумал он. Мальчишка вдыхал дым от табака, разлёживаясь на полу, пока внутренности дяденьки полицейского постепенно давали слабину. На голову Альберта приземлилась алая капелька, которую он невозмутимо размазал по поверхности лба.
— Тише, тише, смотри, какой красивый закат, — обратился он к сержантику.
За окном алое солнце падало за горизонт промеж двух панельных домов. Лучи зайчиками бегали по лицу мальчишки, и он, прищурившись, отдался моменту. Он докуривал сигаретку, пожёвывая резцами фильтр. Левой рукой монотонно чиркал зажигалкой. «Хмм… Может ещё газ не дошёл?»
Взрывная волна настигла его там.
Акт III. Если все любят победителей, то тогда никто не станет любить меня!
Джеймс
24/07/26 Птн 09:52:01
№
7
Кир уже всё понимал. Он повел головой в сторону окон. Болванчики, как тряпичные куклы, сделали всё в точности, как приказал младший брат, — закрыли шторы и продолжили глупо глазеть в никуда, как прежде, обыденно. И только верёвочек не хватало фигурам, чтобы действо стало походить на кукольное представление.
— Ты обязан был думать о ней день и ночь! — разревелся криком младший. — Это моя мама. И ведь была твоей когда-то. Я всегда был с ней, ухаживал. А где был ты? Свалил, ублюдок, — без улыбки произнёс Альберт. Вновь вспомнив о маме, он помрачнел и опустил бледную голову.
Младший крутил окурок в хрупких руках. В это мгновение к горлу мальчишки подступало неприятное волнообразное чувство, острая нужда в курении заставляла бурлить его кровь. На столе лежала смятая сигаретная пачка того самого усача-полицейского, покрытая слоем ссохшейся крови. Альберт раздраженно покрутил её и отбросил в дальний угол стола.
— Если бы не ушёл, точно был бы на твоём месте. Ты думаешь, я не хотел вернуться? Ты считаешь, я не хотел видеть её последние дни? Может и не хотел, но вернуться всё же хотел, — безэмоционально ответил Кир.
Он сидел и подпирал острый подбородок руками, хмурился и слегка мычал, кивая головой в несогласии.
— Чегож не вернулся? — закашлялся малый и стал потирать горло.
— Иногда даже если хочешь и даже если можешь — не возвращаешься, — ответил старший.
— Бред, — отрезал Альберт.
— Двадцать сигарет за два часа. Впечатляет. Я все пытался понять, почему же вы, люди, охваченные сущностями, так любите курить.
— И почему же?
— Оказывается, некоторым бесам, не всем, конечно, но очень нравится запах формальдегида. Именно что пепла от сигареты, не самого табака. Наверное, что-то родное? — Кир заглянул в глаза брата, слегка приподняв голову, словно обращаясь к сущности по ту сторону голубых зрачков. — Заметь, какую минуту уже ты раздавливаешь сгоревший окурок в руках. Именно поэтому.
Альберт даже не заметил, как наклонил нос к ладоням и стал вдыхать пепельный запах.
— Помню, конечно, помню, Альберт. На, не мучайся, — Кир протянул самокрутку Альберту.
Младший жадно схватил самокрутку и закурил.
— Ты никогда не сможешь оправдать себя, как бы ни старался, братец. Признай, ты просто убежал, потому что хотел свободы. Свалил из-за собственного страха. У тебя всегда было столько мечт, столько стремлений. Не то что я. Всё себе заграбастал, что ничего родному брату не оставил, — Альберт зашипел.
— Это моя боль и в том числе.
— Лжец. Я устал от твоего вечного вранья. Ты ни разу ни проведал меня в больнице, ни появился на похоронах нашей мамочки.
— Ты же видишь, кто теперь я и кем я стал! — Кир старался держать себя в узде, но хвастливость и бравада давали о себе знать. — Это требовало времени. И, несомненно, жертв.
— Вижу… Как иронично. Только ты опоздал. Мой брат теперь охотник на таких, как я, — внутри Альберта всё словно провалилось в бездну.
— Как ты думаешь, какого мне? Альберт, ты убил столько народа. Сколько там было пациентов? Уж точно не меньше сотни. Но хуже только то, что ты одержим. Хотя бы отпусти девочку. Не мучай тех двоих, которых ты подчиняешь силой. Они не заслужили этого всего. Это пытка, чудовищная пытка. И ты, несомненно, чувствуешь это. Трясутся поджилочки в возбуждении, брат? — вопросил Кир — Даже находиться рядом с бесом… Врагу не пожелаю, — добавил он и вздохнул.
— А разве я заслужил? Перестань корчить из себя того, кем ты не являешь на самом деле. Ты нихера не добряк. Удобно ощущать себя святым, чтобы не чувствовать, как душу терзают собственные грехи, — Альберт парировал.
— Альберт, никто не заслужил. Жить в безвольности — хуже, чем сама смерть. Это высшая форма унижения, — Кир произнёс своим бархатным голосом.
— А разве мама заслужила? Ты не знаешь, каково это — стаскивать человека с окна, потому что боль такая нестерпимая, потому что лекарства больше не помогают, что даже лошадиные дозы морфия снимают боль едва ли на пару часов. Разве мама выбирала свою болезнь, разве она выбирала сыночка, который бросит её? Разве она выбирала тебя такого? Ты думаешь она запомнила тебя добрым? Она запомнила тебя как ублюдка. Я увидел это в её глазах перед тем, как она совсем не обмякла. Ты для неё не более, чем человек, который предал наш дом, который бросил нас в самый безнадёжный момент.
Кир умолк, Альберт продолжал:
— Я не думаю, что мама выбрала тебя, если бы обладала такой возможностью. Я убеждён, что в глубине души она отреклась от тебя. Ты оставил её одну. Нас! Я тебя ненавижу! — мальчишка закричал с новыми силами.
Младший вот-вот бы набросился на него, но их глаза встретились. Взамен Альберт подскочил и приблизился к Киру. Он обезумивши навис над ним, лихорадочно засасывая дым самокрутки глубоко в больные легкие и выдыхая старшему брату в сморщенное лицо.
— Почему я должен быть снисходителен к ним? Напомни, не люди ли меня предали? Разве не окружающая реальность сделала меня таким, какой я есть? — мальчишка всё сильнее кричал на старшего.
Старший молча смотрел на Альберта, куда-то в область дырки на больничной пижаме, но только теперь он не хотел смотреть в его глаза. Кир понимал, что даже под влиянием беса, под самой страшной и деструктивной силой во всей вселенной, мальчишка говорил болезненную правду. Перед глазами Кира разум стал проецировать старые картинки. Вот они с Киром бегают друг за другом на детской площадке. А вот здесь уже дерутся за компьютер. А тут последние мгновения перед уходом из дома. Тогда под покровом ночи Кир собрал вещи и тихо стал выходить из дома, как взгляд Кира и Альберта встретился, как сейчас в этой безумной и сюрреалистичной картине.
Кир выдавил:
— Нет. Так было предрешено. Ты сейчас здесь не потому, что тебя кто-то сделал таким.
— Продолжай, — брови мальчишки недоумевающе собрались домиком.
— Я не просто так уходил. Ты разве не задумывался, почему вы с мамой заболели? Всё уже было предрешено. Не сложно догадаться, что дело в нашей фамилии. Я вытянул счастливый билет, заработав своё место в Клубе. Если бы я не ушёл — исход для меня был бы очевиден, и я бы повторил твой путь. Теперь только я могу разорвать этот цикл, не став следующим.
— Это они тебе так сказали? — младший возмущался, пока пепел с самокрутки падал на широкие брюки старшего брата. — Знаешь, в чём наше отличие, братец?
— Ну?
— Мне была дарована власть, а тебе как послушному псу даже объедков с барского стола не досталось.
— Взрывать больницы — это и есть власть? Быть частью Клуба — привилегия, дарованная достойным. Тебя бы даже за порог не пустили.
— А твоя контора так может? — ухмыльнулся Альберт.
Он дважды щёлкнул пальцами, как болванчики сдвинулись с места. Они направились в сторону Кира, как Альберт вновь щёлкнул пальцами, и они вернулись к дверям.
— Вот это власть, братец.
Кир стал напрягаться.
— Даже не вздумай задумываться, о чём ты задумался, сучёнок. И как ты смеешь осуждать меня за мою эгоистичность? Ты не лучше меня. Явно не лучше, — эмоциональность Кира вновь стала доминировать.
— Кир, знаешь, мои соседи по койке, простые ребята с тяжелыми судьбами, всё время говорили об исцелении. Верили, что случится чудо, которое наконец-то вылечит всех их. Что им не придётся чахнуть день ото дня в своих засаленных койках и видеть солнечный свет сквозь двойные, покрытые грязью стеклопакеты. Но я просто подарил им то, о чем они всегда желали. Я дал им облегчение, избавил их от мук. То, о чем я всегда сам глубоко желал в душе, но боялся сказать об этом, как и они всегда боялись. Но это легко было увидеть в мокрых глазах мальчика-соседа, который так скучает по дому. Ты никогда не сможешь понять нас. Ты из другого теста.
— Ты же понимаешь, я всё равно устраню тех, кто помешает мне, как и устраню тебя. И если с тобой не будет покончено, я стану следующим. В этой игре всегда были такие правила. Сделай доброе дело, Альберт, послушай умного дядю, — сказал Кир цинично.
Никто из них на самом деле не хотел нападать первым. Каждый бравировал в силу своих возможностей. Душу одного пожирало собственное эго, другого — бес, скрепленный узами договора.
— Ты действительно думаешь, что мне теперь не всё равно? Есть только один человек, который полюбил меня таким, какой я есть. Это единственный настоящий человек, единственный существующий, — Альберт повел бровью. — Да, Кир. Я люблю Леру. И даже если я сдохну, то встречусь с мамой на небесах. И я благодарен Лере за то, что она спасла всех тех бедолаг в больнице от страданий. Их души выразят нам огромную благодарность.
— ?
— Да. Она спасла их всех и даровала мне то, чего я так долго желал! Что не смог дать ни ты… — мальчишка замялся. — …ни даже мама! — вырвалось из него. — А теперь я наконец-то смогу защитить себя. Моя цель — спасти других несчастных от страданий. От того, что сделало меня таким.
— Ах вот в чём дело. Так ты называешь её. Лера, — глумливо сказал Кир.
— Слышал о предназначениях? Сама вселенная решила исход их судеб. Открыла ворота в конец мира.
Кир встал. Альберт и Кир дышали друг другу в лица.
— Альберт, послушай. Я буду предельно честен, даже если бы я хотел, Клуб и правительство попросту не дадут тебя отпустить. Это исключено. Они держат меня. Крепко, — Кир пытался вразумить мальчишку.
— Не менее крепко, чем тебя. Какая уже разница, что ты там думаешь. Я тоже не спущу тебе с рук, что ты бросил нас. Так хотел агентом стать, вечно твердил, что мы проклятая семейка и что только ты сумеешь освободить всех нас. Брехня, братец. Ты ведь стал таким крутым, посмотри на свой костюм, на эти прикольные цацки и машинку, на которой тебя сюда привезли. Ты думаешь, ты лучше меня? Ты, что, превосходишь эту жизнь и знаешь, как всё устроено? Я в ободранной розовой пижаме обладаю большей свободой чем вы все.
— О нет… — глядя за спину Альберту, глубоко охнул он.
Агенты учатся находиться среди сущностей. Их психика практически не может быть отравлена сколь-нибудь долгим нахождением рядом с бесами. И члены Клуба, несомненно, обладают резистентностью к любому воздействию сущностей. Чего трудно было сказать о трясущейся девушке за стойкой. Уже не трясущейся…
— Это тебе за ребят! — проорала бариста.
— Сдохни, сдохни! — орала девчонка, методично нанося удары. Удары были плотные, а звук входящей лопатки в плоть отчётливо запомнился девчонке.
Теперь перерубленная сонная артерия фонтанировала кровью, а рубашка Кира более не походила на выглаженное накрахмаленное одеяло. Всё было залито тёмной артериальной кровью. Стол, стулья, Кир и Альберт, девчонка, кофейные чашки, кусок тортика. Можно было продолжать этот список ещё долго. Противное алое месиво разбрызгалось в стороны. Болванчики дёрнулись в сторону девчонки, но тотчас безжизненно застыли в глупых позах.
— Дурак! — прокричал бес мальчишке.
— Дура… — прошептал Кир девчонке, едва ли она услышала его.
Младший мгновенно рухнул на землю, окружив себя кровавой лужей. Произошедшее впервые за сегодняшний день заставило Кира искренне испугаться. Его брат умер. Кажется, умер по-настоящему. Но ведь это не Кир убил его, а значит, проклятье его рода может и не прекратиться. Из-за этого он будто ощутил себя пассажиром телеги, вылетевшей из колеи, у которой от удара отвалились колёса и раскатились на все стороны света. Агент стоял в оцепенении, не понимая, что он способен поделать — ситуация оказалась совсем непрогнозируемой. Его тёмные волосы превратились в мерзкие кровавые сосульки. Кровь капала с волос на нос и растекалась струйками под ворот рубашки. Пока он пялился на тело брата, в ушах гудели приглушенные звуки безобразия.
Девчонка свалилась над телом Альберта и, судорожно осмотрев свои окровавленные ладони, лопатку, которую она держала, казалось, растеряла весь рассудок в пугающем смехе. Она повернулась на Кира, ожидая помощи и не в меньшей мере разумных объяснений своим действиям. Девчонка искала поддержки со стороны хладнокровного Кира. Но как будто нечто постучалось изнутри её черепной коробки, как к ней постепенно стала возвращаться осознанность, но с тем же зарождалось чувство животного страха.
— Тебе надо уходить! Идём, идём. Кому говорю! — Кир схватил девушку за воротник и попытался оттащить её от тела.
Но она уцепилась руками за Альберта. Почти что приклеенная, она держала мальчишку за пижаму.
— Мальчик, мальчишка… — удивленно сопела она.
— Идиотка. Уходим! Сейчас же! — злился Кир и одёргивал ее за воротник.
— Я не могу оставить…
— Оставить что? Его? Ты убила монстра. А теперь двигай. Или ты самоубийца, скажи мне?
— Зачем я это сделала? Что я натворила? — напуганно вопрошала она.
— Я потом тебе всё объясню. Тебе нужно уходить! — твердо отвечал Кир.
Кир понимал, что он имеет дело с серьезным помешательством девушки на фоне воздействия беса.
— Это не я. Я убила его, этого мальчика. Как я могла? — она глядела на мальчишку и не могла поверить своим глазам. — Пообещай, что ты всё им объяснишь! Мне никто не поверит. Я не убийца, слышишь? — ей было трудно смотреть на его голову, вся его шея была изуродована, и она стала постепенно осознавать, чьих это рук дело.
— Я не знаю, кто ты такая, но сейчас не время себя винить. Я прошу тебя, поверь мне. Тебе нужно уходить. Ты в большой опасности. Отпусти пацана. Сейчас же!
— Пообещай мне, — она жалобно смотрела на него своими глазками-бусинами.
— Обещаю… А теперь отцепись и пошли, твою же мать.
Он вновь дёрнул её за ворот, как она отпустила тело Альберта и подалась назад. Другой рукой Кир нащупал медальон, лежащий в кармане пиджака. Тот самый, который болванчики вернули Киру. Рельефная форма медальона загорелась рунами в ожидании слов.
«Дали только один медальон на задание, издевательство какое…» — подумал Кир.
— Помоги мне вста… — не успела договорить девушка.
Она посмотрела на Кира, как вдруг два острых тёмных копья исходящих из тела Альберта пронзили её глазницы. Сущность беса вышла наружу, бес больше не нуждался в физической оболочке.
Обезображенное тело Альберта лежало на полу в центре кофейни, а рядом одиноко лежала окровавленная кондитерская лопатка. Изуродованная мальчишечья шея была вывернута глубокой раной к Киру. Увидев это, старшего брата обуяла неестественная паника, словно в первый раз, он не был готов к встрече со своим главным страхом — увидеть мёртвое тело брата.
Под воздействием адреналина молодой агент Кир стал торопливо произносить звуки, читать слова, которые потом рваным потоком превращались в набор предложений. Крылышки медальона расправились в ладони и, засияв ещё с большей силой ярким платиновым светом, откликнулись на зов Кира.
«Твою же! Бросает в мурашки каждый раз», — Кир прогнал через себя поток мыслей.
Медальон соединял Кира с «той стороной», невидимым миром боли, безвольности и отчаяния, силой, которая руководила всеми бесами и их жертвами, но только не Киром. Мурашки и чувство эйфории — самое легкое, что может получить агент при соединении с медальоном. И невозможно предсказать, что получишь при взаимодействии с этим миром. В этот раз так и случилось — медальон обратился в нечто зубастое, на подобие ориентальных древних кинжалов из слоновой кости. «Сторона» даровала Киру оружие. Более десятка «клыков» кинжала блестели в ожидании.
Чёрная, густая, остроконечная сущность раскинулась над трупом мальчика. Не виден был рот, глаза были посажены далеко в черноте. Виднелись только острые копьеобразные конечности, торчащие во все стороны. Всё это чёрное безобразие вершила узкая голова. Тьма этого существа настолько была всеобъемлющей, что ощущалось, что оно может поглощать свет в помещении.
Длинные конечности-копья пролетели подле Кира и вонзились в застывших болванчиков. Они посинели и обмякли, и сущность, получив новые души, широко расправилась, издав удовлетворённый стон.
— Кир, теперь ты видишь? — черное существо произнесло этот вопрос медленно, смесью голосов Альберта и Леры. — Я была права, люди такие слабые существа. Придурки даже не подумали увернуться. Знаешь, я даже успела прочитать их мысли, попробовать на вкус их чувства — страх. Страх — вот что различает нас и вас. Вы все нуждаетесь в освобождении, — искаженный голос Леры хрипло постулировал.
Кир встал в стойку в ожидании нападения сущности, он был готов нанести удар и крепко сжимал кинжал у своей груди. Но у сущности были другие планы, оно опустило свои руки-копья и, опустившись на уровень Кира, взглянуло на него. Они встретились лицом к лицу: узкая безобразная рожа, полная тьмы, и молодой парень-агент.
— Кир, а Кир? — из тьмы существа послышался голос мамы. — Разве твоя душа живёт для этого? Ты действительно так этого хотел? Почему ты решил тогда уйти? — нежный голос мамы обволакивал его.
— Чт-т-т-о…? — испуганно вопросил агент.
«Не может быть, этого не могло произойти, такого не было в предыдущих симуляциях», — с широко открытыми глазами он смотрел в тьму, в которой он узрел маму и брата.
— Я прощаю тебя, Кир. Ты ни в чём не виноват, — послышался голос Альберта.
— Мы прощаем тебя, — сказали они в унисон.
Кир замешкался, этих считанных секунд хватило для того, чтобы бес воспользовался моментом.
— Ах, вот оно как… — Кир прошептал, не почувствовав боли.
Чёрная тонкая игла вылезла из тьмы и как нож по маслу вошла в лоб Кира, оставив после себя лишь незаметное сквозное отверстие. До того, как рухнуть, он ещё несколько секунд глазел на брата и мать.
Собаки дожрали стаю осенних птиц.
Старик поправил очки на переносице. Эти слова приносили боль.
— Слабость духа.
Старик откашлялся.
— Ни на что не годен. Трус.
Девушка подала старику бумаги. Её лицо с пугающей точностью напоминало ту самую баристку из кофейни.
— Ему надо подняться, — сказала девушка.
Они подняли его из стеклянной капсулы, напоминающей люльку.
— Босс прав. Кир, пока ты не проживёшь это — никогда не станешь частью нас, — твердила девушка, держа его за подмышки.
— Уже полтора года я проживаю этот бред, — рявкнул на них изнеможённый Кир, — нет хуже кошмара! Сколько мне можно быть на побегушках?
— И будешь ещё! Симуляция за симуляцией, ты меня понял? Я уже начинаю сомневаться в том, что ты способен хоть муху одолеть, что уж говорить о бесах, — он басисто раскатился смехом.
— Зачем вы меня мучаете? Чем я это заслужил?
— Потому что ты провалил задание, сынок. Струсил, затрясся, обсикался, как брошенный щеночек. И пока не сможешь победить своё «я», ни за что не получишь членство в Клубе! Ты меня понял? — он направил на него палец. — А теперь восстанавливай свой разум, сынок.
С того момента, как Кир провалил первоначальное задание, прошло уже полтора года. Тогда он не смог остановить своего брата и в наказание был обречен повторять травматичный опыт в симуляциях до тех пор, пока не сможет одолеть его. Оказаться в веренице симуляций — это то, что случалось с каждым, кто проваливал своё первое задание.
Ещё восемь лет назад появились они — которых зовут бесами. Чей-то неведомый замысел был воплощён в реальность. И теперь тут и там появляются аномалии разного масштаба. Где-то появятся сущности малого порядка, а кому повезёт меньше, то явятся те самые «с той стороны». Кир начинал свою взрослую жизнь с мечтой о становлении агентом Клуба и окончании проклятья своего рода, которое пришло к ним в семью с глобальными переменами человечества.
Но пока Кир мог только промолчать. Ведь ему опять ему сгребут всю незначительную работу, и он будет ждать до следующей симуляции, чтобы наконец доказать Клубу, что теперь-то он достоин быть полноправным членом организации.
Пока в главном офисе Клуба кипела работа, он решил взглянуть на ночной город с высоты многоэтажки. В створе открытого окна сидел птенец. Он глупо смотрел на уставшего от симуляции Кира и раскачивался из стороны в сторону. Пахло табачным дымом, как тогда от брата.
Ещё встретимся, не так ли? — сказал Кир птенчику.
Тот встрепенулся и улетел в даль безликого города.
Графомания. Дочитал до "обрыскали его карманы" и дропнул.
Это все про первый акт, потому что дальше я не читал, но 1) никто дальше и не будет читать, в мире не существует ни одного человека, который бы испытал интерес после первого акта. Если кто-то и дочитает, то только благодаря привычке дочитывать начатое либо из чувства долга. И 2) я поиграю в вангу и скажу, что весь остальной текст такой же бессодержательный и неинтересный, только с расплывчатыми намеками на охуенный лор, который существует только в голове у автора
Розберём по частям табою написанае.
Ладно, похер. Но в целом, ты просто не выкупил концепт. Не в каждом произведении тебе с пыру должны кидать МГНОВЕННОЕ РАЗВИТИЕ СЮЖЕТА. Для этого и существует второй акт и третий, который literally тебе объясняет вообще что к чему. К тому же это нелинейное повествование, в нелинейном повествовании база в первой части намеренно создавать недосказанность. У читателя и должны быть вопросы на момент прочтения первого акта. Если ты привык к комиксоидности, где у тебя в первой главе уже кого-то убивают, что-то взрывается, - то мне не нравится так писать. Очевидно это на любителя и тебе может не заходить. Но даже если возьмем произведения известных писателей, Стейнбека "О мышах и людях" там персонажи БУКВАЛЬНО идут в амбар 10 страниц и ты тоже ничего не понимаешь первое время. Или начало большинства книг Мураками, тот просто пишет way of living в "Норвежском лесу" или в "Слушая песню ветра" персонажи целую главу в самом начале книги просто разговаривают в баре буквально ни о чём, никак не двигая сюжет, а просто раскрывая друг друга - и это тоже важно. И таких примеров можно найти сотни, так что претензия нерелевантна. Тот кто ищет, тот всегда найдёт.
1) ты не выкупаешь
2) ты игнорируешь внутреннее содержание текста, его психологизм и др.
3) ты не выкупаешь