Вдруг, тебе, анон, будет занятно это почитать.
Сеттинг придумал давно, но ленился в нем начать что-то делать.
Сеттинг такой: Вся планета существует в условиях бесконечного февраля.Суровые морозы и снег сделали жизнь тяжёлой, но не невозможной: работают ведомства, распределяются ресурсы, люди ходят на работу и решают повседневные задачи.
Идея была рассказать о тихой, формальной жизни после климатической катастрофы. Без героев и антагонистов, подвигов и сражений. Только с решениями, которые принимаются за других, без объяснений, по графику и по инструкции.
Каждая история — отдельная ситуация: человек делает выбор, который редко меняет мир, но иногда меняет чью-то жизнь. Делать по текстам хотелось с опорой в русскую литературу и производственную советскую прозу.
Но написалась пока только парочка.
Вот они:
В каптёрке было душно и темно.
Топили здесь исправно, а Федя заходил редко. Духоту он не любил, к тому же запчасти на работе ему требовались не так уж часто. Да и работы обычно было немного.
Сутки через двое Федя, в полудрёме от морозного пути до офиса, грузно нависал над своей трудовой станцией, щёлкал по бесполезным ссылкам и часто выбегал на перекур.
Работал Федя в большом, открытом зале старинного, чудом переживающего морозы дома.
Ряды широких овальных окон пропускали внутрь выбеленного помещения лучи далёкого жадного солнца, а часов с четырёх гудя заводились лампы искусственного света. Лакированные деревянные доски пола скрипели от любого шороха и не давали Феде заклевать носом. Так он и держался до утра.
В нелюбимую, потную каптёрку Федя попал вот почему.
Двадцать минут назад под потолком рабочего зала, прямо над Фединым столом, мелко замерцали синие светодиоды, и издала три присвиста аварийная сирена. Вызовов не было, шутка ли, месяца три. До этого и он, и мужички изнывали да таскали пиво из ближайшей раздатки. Синий был цвет тревожный и означал, что дистанционной консультацией уж точно обойтись не получится.
Час был поздний. Мужики за соседними пятью станциями, благодаря выслуге лет научившиеся тайком урывать минут по сорок сна на месте, встрепенулись и уставились на Федю. Он и сам встрепенулся, схватил спецовку и под их взглядами заскользил к выходу по коричневому лаку досок.
Вызов был, конечно, из центра — а откуда ему было бы быть ещё. Район наиболее отработанный и закреплённый за молодыми специалистами. За город к «ВИПам» ездить таким, как Федя, не давали, а тут — пожалуйте. Работай — не хочу.
Доверяя осязанию, он нащупал в своём шкафчике кожаную сумку с рабочим набором и захватил две ампулы мощного миорелаксанта — клиентам часто требовалась инъекция. Честно сказать, он был рад вызову: восемнадцать рассрочек — это всё-таки восемнадцать рассрочек.
Хоть Федя и не работал с самой сочной и богатой клиентурой, услуги его себе могли позволить не все. Нейротехники отрабатывали сбои в консолях, установленных в лобных долях доживающих своё почётнх работников, ветеранов и прочих заслуженных пенсионеров, которым удалось похлопотать и договориться с Москвой на установку аппарата.
Иные, не накопившие хорошей биографии и связей на госслужбах, уходили на тот свет, так и не дождавшись очереди на процедуру.
Ставшие же клиентами старики оставались в сознании и не теряли когнитивных функций до самой смерти. Их дети и уж тем более внуки были счастливы, а сами клиенты не испытывали беспричинного ужаса или гнева, не забывали лица близких, не терялись в комнатах своих квартир, не путались в словах, датах и именах.
Федя выскочил навстречу снегопаду из брюха каптёрки, поглядел на затянутое морозной дымкой небо, почесал щетинистый колючий подбородок и запрыгнул в тепло светящуюся кабину «Зелли».
— Смирнов. Техник. Вызов А-414, срочный. Едем на Жукова, 18, — прогудел он.
Водителя Федя не знал: человек был новый и, слава богу, молчаливый. Кивнул. Дверь глухо, металлически хлопнула, и машина, урча, зашуршала гусеницами по навалившему за последние три недели снегу. Внутри пахло прогорклым маслом.
Клиент был старый областной судья. «Валерий Петрович кто-то там». Фамилии Федю не интересовали. Это было для техника полезное качество: знание о том, с чьей семьёй ты только что работал, могло принести больше проблем, чем полезных знакомств.
Всё-таки чаще всего техники наблюдали жутко изогнутые тела почтенных пенсионеров с искрящими от замыкания лбами. Морщинистые губы стариков выплёвывали случайные фразы или заикались на одной букве, глаза бессмысленно вращались, не в силах ни на чём сконцентрироваться, руки искали опоры и напрасно хватали воздух.
Мало что из этого клиенты позже хотели вспоминать, да и техникам помнить не стоило.
Но Федя помнил, как пару лет назад настраивал лобную консоль Валерия Петровича после операции, помнил шикарный резной стол в его кабинете и гигантскую библиотеку, которую иной человек за жизнь и пролистать не успеет. Читай Валерий Петрович хоть по пятнадцать страничек из этой коллекции каждый день — ему вряд ли понадобились бы Федины услуги.
Снег шершаво расходился под гусеницами «Зелли». Мимо мелькали тусклые старые фонари, рабочее радио выдавало густой статичный шум — вызов Феди был единственным. Техник смотрел сквозь трёхслойное стекло на заметённую улицу и время от времени хлебал кофеиново-гуарановую смесь из фляги. Кабину покачивало. Водитель молчал.
В этих домах по-прежнему пахло старым бетоном и подвальной влагой — Федя это любил: коридоры и их запахи всегда напоминали ему о детстве.
Выходить из «Зелли» не хотелось.
Загребая наваливший снег и оборачиваясь на тёплый жёлтый свет в кабине машины, Федя прорвался к чёрной пластине двери, кое-как врезанной в выщербленную панельную тушу многоквартирника.
— Ремонт? — нервно продребезжал старенький динамик домофона.
— Обслуживание, — поправил Федя.
Укреплённый пневматический доводчик зашипел и прекратил шуметь, лишь когда дверь мягко закрылась за спиной техника.
Одна из дверей в квартиру Валерия Петровича была выбита. Её помятые останки аккуратно прислонили к стене на лестничной клетке. В открывшемся проёме стоял худой, потерянный мужчина — сын клиента, большую часть шеи которого занимал выпирающий кадык. Он нервно колотил по экрану телефона, то и дело матерясь сквозь зубы, когда цеплял пальцем по три-четыре буквы вместо одной.
— Спасибо, что так скоро, не понимаю, что с ним делать — горит, — на одном дыхании выплюнул он, не отрывая взгляда от экрана.
Федя кивнул, но отвечать повременил. Разуваться он, конечно, не стал — работа никогда не занимала больше часа. Выкрутить три мелких гаечки, найти замыкание, устранить — и назад в «Зелли».
В квартире пахло палёной проводкой и мясом, потолок над входом в одну из комнат был покрыт сажей.
— Я открыл все окна, больше он сделать ничего не дал, — продолжил подрагивающий мужчина, вслепую толкая дверь под самой почерневшей частью потолка.
— Клиент в сознании? — недоумённо уточнил Федя.
Не дожидаясь ответа, он шагнул в кабинет. Глаза Феди тут же заслезились от чёрного дыма, но даже сквозь эту едкую муть он увидел в отодвинутом от резного стола мягком кресле силуэт старика. Лоб его дымил, как труба ТЭЦ, да и весь он напоминал эту трубу. Прямой и неподвижный, одетый в вылинявшую белую кофту и чёрные термоподштаники, он смотрел в распахнутое окно и, казалось, не замечал вошедшего техника.
На пол комнаты ложился снег. Покрытые сажей книги из богатой библиотеки судьи контрастировали с его белизной.
— Как здоровье, Валерий Петрович? — осторожно спросил щурящийся от дыма Федя.
— Хреново, молодой-дой-дой-дой чччччччеловек, — спокойным тоном ответил ему дымящийся бывший судья. — Проснулссссссссссся с жуткой болью во лбу-бу-бу-бу-бу-бу-бу. Попробовал ледяной водой помыться — не помогло. И эти ещё… — он раздражённо махнул в сторону двери. — Не дают спокойно-но-но-но ннннннннничего самому.
Старик не только сохранял сознание, но и контролировал свои движения, осознавал, что к нему обращаются. Уверенности в том, что клиент даст себя «отремонтировать» добровольно, у Феди поубавилось.
— Дымно у вас сегодня, Валерий Петрович. Разрешите, помогу немного проветриться, — сказал он, аккуратно, по шагу подходя к креслу клиента и держа наготове заряженный шприц-пистолет с миорелаксантом.
Вдруг старик резко, вместе с креслом, повернулся к нему. Он почти не издал шума. Откуда в этом изношенном теле появилось столько сил, у Феди не было никакого представления.
— Почему я ззззззззззздесь? — сквозь дым стали видны большие, голубые и напуганные глаза старика. — Я должен-жен-жен-жен-жен-жен был уснуть…
Ждать продолжения Федя не стал: быстро навалился коленом на подлокотник кресла и прицельно сделал укол в шею Валерия Петровича. Тело старика дрогнуло и обмякло, изо рта потекла слюна, но глаза продолжали пристально следить за техником.
Он смотрел, как Федя поддел отвёрткой крышку вентилирующего люка на консоли, вытащил дымящийся процессор, недоумённо осмотрел оплавленный и теперь бесполезный кусок кремния, как обработал полость пеной. Посреди работы техник прервался, потёр левый висок и, опустив лопатку с заготовленной термопастой, серьёзно посмотрел на старика. Федя наклонился к бывшему судье и два раза щёлкнул у его лица. Клиент следил.
— Объясните мне, Валерий Петрович, зачем вы пошли на имплантацию, будучи в настолько трезвом сознании? — тихо спросил Федя, нервно поглядывая на дверь и надеясь, что его не слышит никто, кроме клиента. — Нейросеть не может начать замещение, пока пациент сохраняет полноценные когнитивные функции. Вас не предупреждали врачи?
Старик пока не мог ответить, поэтому Федя вышел в коридор, отыскал ванную и ополоснул руки в раковине.
«А дедок-то книжки всё-таки читал свои. Спалить процессор — это мощно», — усмехнулся он про себя.
Сына Валерия Петровича, всё так же погружённого в переписку, отряхивающий влажные руки техник застал у входа в кабинет.
— Скажите, сегодня произошло что-то, что могло заставить клиента нервничать? — поинтересовался Федя.
Мужчина оторвал взгляд от экрана и, сглотнув, пробубнил, выдавливая из себя слова:
— Да батя ещё утром жаловался на головную боль. А потом пришёл запрос на освобождение места захоронения мамы, — он поморщился. — В таком-то возрасте выбить дверь ногой… Нет, ну я ему говорил…
Федя прервал наследника и заверил, что процесс обслуживания идёт нормально, но потребуется ещё один визит дня через два, а потом его батюшка вновь будет полностью работоспособен.
В комнате бывшего судьи стало свежее, правда запах палёной консоли, мяса и кости было уже не вытравить ничем. Старик, понемногу приходя в себя, приподнял голову и принял стакан воды из рук вошедшего Феди.
Валерий Петрович сделал три мелких глотка и прохрипел:
— Как же все они надоели.
— Говорить не пытайтесь, — хмуро начал техник, останавливая старика жестом. — Непонятно, сколько урона вы себе уже нанесли, перенервничав.
Бывший судья слабо кивнул. Федя покопался в сумке с инструментами и вытащил комок проводов, которыми тут же начал обматывать голову старика, присоединяя то тут, то там сенсоры. Закончив, он подключил самый толстый из проводов к своему пухлому рабочему планшету.
Через пять минут Федя оторвал взгляд от экрана, потёр глаза, включил в кабинете свет и вновь сел на корточки перед Валерием Петровичем.
— Я сейчас поставлю заглушку и оформлю заказ на новый процессор. Москва ответит не раньше, чем через двое суток. В ближайшие дни вам лучше не пытаться читать, говорить и вообще напрягаться. Да и не получится: авария повредила соединения в лобной доле. То, что вы меня пока понимаете, — уже хорошо. Через неделю, максимум две, вы утратите все когнитивные функции, — он оценивающе посмотрел на старика; тот медленно моргнул. — Раньше аппарат вам был не нужен. Теперь он будет необходим.
Федя забрал у моргающего старика стакан, закрыл окно и, немного поскользнувшись на покрывшем пол кабинета снегу, добрался до двери.
— Скоро вы и правда уснёте, Валерий Петрович, — сказал техник и шагнул за дверь.
Заполнение заявки, оформление квитанций, благодарности сына клиента, как и дорогу назад в офис Федя не отразил. Он подбирал слова, которыми будет называть взявших на лапу от бывшего судьи хирургов, когда станет объяснять им, что вместо овоща ему пришлось «чинить» консоль всё ещё осознающего себя человека.
Очнулся он в каптёрке. В ней по-прежнему было душно и темно, но здесь, под Фединым рабочим шкафчиком, был тайничок, в котором он держал чекушку на случай уж совсем скучных дней.
Техник осушил половину залпом, пробормотал: «Уверен, с «ВИПами» такой херни не бывает», — и вышел назад, под липкий снег.
Нина видела, что Юрич устал.
Обычно на третий день обхода у него заканчивались силы продираться через твердеющий снежный наст и бороться с управлением «Целины „Патруль“». Толстая оцинкованная сталь кабины не выпускала нагретый печкой воздух, и старший лесник начинал зевать с всё уменьшающимися интервалами.
Нина прекрасно знала, что скоро за руль придётся садиться уже самой, и заранее поёживалась от этой мысли. Баранка не была компенсирована, подавалась туго, а коробка переключения гусениц сыпалась уже полгода, отчего дёргать каждый из двух рычагов приходилось раза по три.
Нина поёживалась и от самого обхода.
В область опять пришёл холодный фронт, и ей, как младшей, выдыхая пар и смахивая иней с ресниц, приходилось пробивать тропинки по щекочущим ноздри хвоей борам да кедрачам.
Иногда над верхушками замёрзших деревьев показывалась квадратная голова обзорной вышки. Неуклюже хватаясь за цепкие, студёные ступени, Нина поднималась наверх и просвечивала патрулируемый квадрат. В приход холодного фронта на вышках было невыносимо: колючий ветер, по-разбойничьи свистя, гулял над лесом и сердито жёг её щёки, железо угрожающе потрескивало и гудело. На участке Нины и Юрича ветра были особенно злы — недалеко, скованная льдом последние восемь десятков лет, продолжала медленно и широко течь Обь. Особо не помогали ни свистящая болонь, ни даже толстая, подогреваемая куртка «Норильск».
После очередного обхода Юрич взглянул на стягивающую задубевшие варежки Нину и потянулся к термосу на заднем сиденье.
— Кофейку хлебнёшь? — он не то чтобы спрашивал, знал, что она согласится.
Нина привычно угукнула и, поставив на зарядку подмёрзший сканирующий фонарь, защёлкала ногтями по экрану планшета. За окном в темноте шумели набравшие снега лапы пихт.
— Пятнадцатый квадрат без следов. Правда, их могло до похолодания перемести, но недостачи по дереву не выявила. Все целенькие, пока нигде не вырвало, сухостоя нет, — она хлебнула то, что Юрич называл «кофейком», и поморщилась: он опять добавил дешёвый коньяк. — Дальше?
Старший перехватил её планшет и довольно улыбнулся, взглянув на маршрутный лист.
— Старая Шегарка, ай, люблю. Кофе не расплещи мне на сиденье только.
«Тут рапорт можно будет просто откопировать с прошлого обхода», — облегчённо подумала она. — «Сегодня быстро отстреляемся».
Дорога в свете фар «Целины» скоро превратилась в белый шум, и Нина, чтобы не задремать, вернулась к рапорту.
«Следов хищников не обнаружила», — она выдохнула.
Немногие лесники могли рассказать о встрече с волчьей стаей или очнувшимся шатуном во время обхода. Тощие, бешеные звери стабильно длили текучку кадров, благодаря которой Нина и попала в лесничество. Юрич клялся, что однажды положил медведя одним ударом секача, но верить старику не получалось: его история каждый раз обрастала новыми деталями, а рассказывать её он любил.
Чаще Нина замечала в переплетениях спутанных веток удивлённые жёлтые пятна совиных глаз, слышала трепетание мелких воробьиных крыльев. Правда, в период холодного фронта птичье племя нахохливалось и сливалось с деревьями, ожидая, пока отступит мороз.
За окном, разрывая чёрную стену лесопосадок, зияла прорубленная на случай пожара барьерная полоса. До квадрата у Старой Шегарки оставалось минут пятнадцать. Дороги здесь были укатаны, хотя в деревне жилыми оставались от силы три-четыре двора.
Село опустело после решения о переносе тепличных комплексов ближе к областному центру. Аппаратуру, запасы чернозёма и длинные тяжёлые стёкла, предназначенные для усиленной аккумуляции солнечных лучей, вывезли в два дня. Это случилось, если верить Юричу, ещё при прошлом начальстве. Жить здесь остались только охотники и рыбаки, не пожелавшие перебираться к гудящим, дымным городам.
«Целина» резко затормозила у черты высокого морозостойкого березняка, высаженного у Старой Шегарки ещё до начала похолодания. Днём в глазах здесь рябило от белизны, голова начинала немного кружиться.
Березняк стоил дорого. Каждый участок насаждений был строго распределён — где зауральский отрезок, где — для местных, где — китайский, поэтому сюда лесники наведывались часто. Промаркированные деревья пересчитывались и ждали, пока владельцы явятся, чтобы урвать немного скрытого в них тепла или накормить ими печи на производствах.
— Юрич, давай обратно я поведу, ну ты же захрапишь сейчас. Чуть точку не пропустил, — Нина положила ладонь на его морщинистую руку.
Старший спорить не стал: он уже собирался закимарить и, переваливаясь на косолапых ногах, обошёл машину, чтобы заранее поменяться с Ниной местами.
— Нин, недолго только, — просипел Юрич перед тем, как она захлопнула дверь и повернулась к белому пятну березняка.
Бывать здесь Нине не нравилось: обход требовался дотошный, а нарушений не было почти никогда. Обычно задачу осмотра могли решить развешанные на небольших столбиках камеры, но в приход холодного фронта такая техника сбоила через раз, а средств на её починку к концу квартала в бюджет никто не закладывал. Поэтому Нине пришлось нырнуть в слепящий даже ночью коридор стволов и ветвей.
Внутри было тихо. Только хруст под ногами и качающиеся на ветру деревья. Нина наизусть помнила, как двигаться, чтобы выйти к вышке — полагаться на зрение в этой белизне было тяжело. Ветки здесь были достаточно низко, чтобы порой скользить и цепляться за её куртку, снег доходил до колен, и если бы не болонь, уже забил бы рабочие сапоги.
Нина было собралась немного перевести дух, когда услышала в паре сотен шагов от себя знакомый звук включения лучевого блока секача и первый удар, разрывающий замёрзшую кору бесценного дерева.
Поднимая ноги к груди, она ринулась навстречу звуку. Ей не хватало воздуха, чтобы крикнуть что-то вроде «Стоять!», поэтому она просто пыхтела и рвалась к месту, откуда хрустко прозвучал второй удар и виднелся красноватый отблеск включившегося инструмента. Не услышать её движений было просто невозможно, и незваный дровосек, конечно, услышал. Кто бы он ни был, он, отбросив ещё заведённый секач в сугроб, начал отдаляться от неё с тем же звуком, с каким приближалась она.
Лучевой блок брошенного аппарата с шипением пробил себе путь до давно остывшей земли и, захлебнувшись растопленной водой, издал лёгкий хлопок. На секунду полыхнула яркая красная вспышка, и Нина разглядела удивительно маленькую фигуру удаляющегося нарушителя.
На ходу поправляя сбившуюся на глаза шапку и пряча назад русые вьющиеся волосы, Нина торопливо подошла к атакованной берёзе и нанесла на место ударов лечащий герметик. Затем она вернулась к «Целине» по своим следам.
Стёкла кабины запотели, даже снаружи было слышно, как храпит Юрич. Старику бы давно стоило выйти на пенсию, но почему он этого не делал, знали все. Дома в Томске ему было тоскливо. Жена давно болела и стояла в очереди на нейроконсоль как ветеран труда, а сам он чах в герметичной квартире на восьмом этаже «Ежневки».
«Деревня городом не станет», — часто, ухмыляясь, повторял Юрич.
Будить его Нина не стала. Вместо этого действовала, как привыкла: потянула рычаг и открыла багажник, где лежал рабочий секач, завела его и спокойно отправилась по дороге, к которой рвался «дровосек».
Она точно знала: впереди крутая, неудобная горка, и даже если беглец успел выскочить из березняка, там он всё равно зависнет.
Ближе к тому самому подъёму Нина услышала задыхающийся стрёкот старого бензинового мотора. Кто-то изо всех сил выкручивал газ на видавшем виде мотоблоке и упорно, но бессмысленно пытался загнать его в гору.
Блок тянул пустую телегу на монолыже, а верхом сидел взъерошенный мальчишка лет двенадцати. Увидев Нину, он начал ещё старательнее раскручивать маленький моторчик, но без толку. Лесник ускорила шаг и поравнялась с ним.
— Ну и что ты там один надеялся нарубить? — перекрикивая визжащий мотоблок, поинтересовалась Нина.
Мальчик разглядел её, остановился и заглушил мотор. Он пару раз хлопнул глазами и нервно ответил:
— Берёзу.
— Да понятно, что не железо, — усмехнулась Нина, выключая лучевой блок секача. — Ты в курсе, что в этом березняке вырубка запрещена? Ещё и под углом кривым рубил — ничего бы у тебя не получилось. Хорошо, не повредил слишком сильно дерево. Где родители?
— Отец дома, он бы сам пошёл, он знает, где можно. Просто он не ходит больше, — шмыгнул носом пацан.
— Он обычно рубит, а я отвожу. Мы врача ждём, а дрова вышли, вот…
— Вы, наверное, дальше ездите? — уточнила лесник. — Тут есть больной сосновый бор недалеко, там разрешено. Что с папой?
— Да не хватит нам сосны, тётя, там надо протопиться! — вдруг взорвался мальчик. — Батю трясёт, я его не могу бросать каждый день, чтобы за добавкой ездить.
На куртке незадачливого дровосека были заплаты. Термоэлемент местами выпирал под синтепоном и грозился прорвать её ещё в нескольких местах. От мороза маленькое лицо разрумянилось. Взглядом он сверлил глаза Нины.
— Как звать-то тебя, рубака? — подумав немного, спросила лесник.
— Саша.
— А с папой что, Шурик?
— Застрял в лесу и обмёрз, — лицо мальчишки перекосило. — Мы ноги с ним сами отымали, ждать долго. Теперь болеет, еле говорит.
— Заводи свой агрегат, — Нина забросила секач в телегу и повернулась к березняку. — Покажу, где рубить.
Шли они быстро. Лесник молчала и иногда поглядывала на шмыгающего носом Сашу. Мальчик уже не нервничал и крутил мотор аккуратно, как будто прислушиваясь к его жужжанию. Вместе они свернули с дороги и обогнули березняк до точки, где он начинал граничить с чёрными восклицательными знаками больных сосен. Нина осмотрела берёзы. Конечно, не болела ни одна. Их прививали ещё на стадии выведения.
— Вот тут поставь, — она указала на прогалину около островка из четырёх белых деревьев, заползавшего внутрь бора.
Рубили долго. Нине пришлось объяснять мальчику, как правильно держать секач и куда отходить, чтобы не раздавило падающим деревом. Но большую часть дела сделала всё равно сама. В куртке стало влажно от пота, шапка повисла на руле мотоблока. Тени пацана и лесника, возникающие в красных всполохах, искажались, падая в бор. Иногда, кроме ударов секача, было слышно, как в чаще с ветвей под силой ветра тяжело валится снег.
Потом Саша быстро намельчил две срубленные берёзы и сосну. Резал споро, сосредоточенно, а следом механически закидывал их в телегу.
— Давно деревья валите с отцом, Шурик?
— Мне как шесть стукнуло, он стал меня брать, — тяжело дыша, ответил мальчишка. — Валить не давал, правда, пока.
Нина натянула шапку, посмотрела на слепящую стену березняка, потом на забитую телегу и глубоко вдохнула холодный воздух, пропитанный древесным соком.
— Чеши давай. Чтобы я тебя рядом с берёзой больше не видела, только за оставшейся парой вернёшься, а дальше — сосна. Ты меня понял?
Саша вздрогнул, быстро кивнул ей и завёл мотоблок.
Когда треск его мотора стих вдалеке, Нина снова включила секач. Лесник терпеливо протопила снег у корней двух оставшихся на «островке» берёз и, немного увеличив мощность, утопила лезвие в твёрдой земле. Так она сделала четыре раза.
Потом достала планшет, подождала, пока старый процессор очнётся на холоде, и нашла на карте нужную точку. Обвела.
«Граница восемнадцатого квадрата, ветровальное дерево, — надиктовала она пометку. — Возникает высокая опасность заражения лесосеки от находящегося рядом бора. Удалили две берёзы, будем следить за оставшимися экземплярами. Обнаружила Николаева».
Добавила даты, прикрепила заметку к будущему рапорту и побрела назад к «Целине».
Юрич всё ещё спал, но уже тихо. Он мерно и спокойно сопел, пока Нина укладывала секач, устраивалась на водительском месте и наливала себе горькой бурды из его термоса. Над кронами поднималась холодная заря, берёзы и снег начали поблёскивать в её нарождающихся лучах.
Из внутреннего кармана подсыхающей куртки Нина достала телефон и быстро прощёлкала до нужного контакта.
— Линочка, не разбудила? Ну хорошо. Слушай, вы бы съездили на неделе с инспекцией по опеке в Старую Шегарку. М? Да, это на Оби. Там всего четыре двора, да. Я мальчишку нашла на обходе сегодня, думаю, он остался один. Рукастый вроде, сообразительный. Заберёте? Спасибо, моя хорошая. Маме привет!
Она клацнула ногтём по экрану. Юрич издал протяжный урчащий зевок и потянулся.
— Нинка, а мы чего тут ещё? — он хлопал осоловелыми глазами. — Ты тоже заснула, чёль?
— Да показалось, что видела кого-то в лесу. Обошла весь квадрат, осмотрела точку пересечения с бором. Там ветровалка, кстати, пришлось обработать. Твою часть рапорта уже заполнила, — она протянула ему кружку.
Юрич нахмурился и потянулся за своим термосом.
— Вот тебе делать нечего, — он громко, хлюпая, втянул в себя кофе. — Мужика тебе надо и детей. Не ходила бы по два часа дополнительно на обходе, домой бы торопилась, — он почесал седой подбородок. — Но что до бора дошла и про рапорт — это молодец. Меньше на завтра будет движений.
Нина улыбнулась и прохрустела коробкой переключения.
«Целина» нехотя поддалась, и через пару минут под ними снова зашуршал наст, а за окном замелькали деревья.